Карен Оганесян, прошлой весной дебютировавший оригинальным фильмом «Я остаюсь», вновь посылает своего героя на поиски потерянного смысла жизни. В «Я остаюсь» героем был не лишенный обаяния врач-циник (в исполнении ныне покойного Андрея Краско); в «Домовом» – исписавшийся сочинитель детективных романов (Константин Хабенский). Несмотря на внешнюю несхожесть историй, Оганесян в них обеих использует, по сути, один и тот же прием: он выводит героя за рамки, вырывает его из привычного уклада, помещает в «пограничную ситуацию» того или иного свойства. Врач Виктор Тырса заново оценивает свою жизнь, впав в кому; писатель Антон Праченко получает урок творческого мастерства и одновременно – человеческих отношений, оказавшись втянутым в смертельно опасные преступные игры, о которых ему ранее приходилось лишь писать в книжках. Верность создателя «Домового» серьезным проблемам вызывает уважение. Однако не все в предложенной им трактовке этих проблем можно безоговорочно принять.

Каждый, кто погружался в «творческий процесс», знает, как ревнива и нелюдима подчас бывает муза, муза-мучительница… Но настоящие мучения начинаются, когда эта мучительница перестает являться на зов. Пустой экран, пустые часы перед компьютером, равнодушно мерцающий курсор. Это тоже, увы, известно многим. Муки выдохшегося на шестой книге модного писателя Антона Праченко в «Домовом» показаны хотя и несколько шаблонно, но в целом убедительно. Узнаваемо. И содержательно, поскольку Оганесяна, по большому счету, интересует не писательская «кухня» сама по себе, а писательская жизнь как квинтэссенция творческого и человеческого одиночества, погруженности в стремительно оскудевающий воображаемый мир и закрытости от бесконечной живой реальности. Начав с такой предпосылки, Оганесян, как уже сказано, «освобождает» своего героя от прежнего мира, выталкивает его «за скобки». Там, «за скобками», Праченко сталкивается с киллером Домовым (Владимир Машков), который сперва проводит его через все этапы подготовки к заказному убийству, а затем, как новоявленный Вергилий, – через все круги ада. Происходящее повергает героя в шок. Меня – смущает.

Выстроив универсальную антитезу вымысла и действительности, фальши и искренности, Оганесян попытался втиснуть ее трактовку в слишком узкие рамки, совпадающие с границами детективного жанра, в котором подвизается Праченко. Конечно, с одной стороны, «игра в киллера» подводит героя к самому краю пропасти и дает остро почувствовать то, чего он раньше не знал или не замечал (как писатель, чуждый «правды жизни», как человек, отодвигавший близких прочь от рабочего места). С другой стороны, универсальная, как сказано, проблема в «Домовом» решается на материале настолько специфическом, что представляемые на экране решения неизбежно оказываются искаженными и сомнительными. Оганесян не замечает этого. Или не хочет замечать?

Зрителю показан контраст между мучительным выдавливанием жиденьких фраз и лихорадочным вдохновением, охватившим Праченко после знакомства с Домовым. Означает ли это, что «настоящее» писательство для Оганесяна – особая форма демонической одержимости, вакхический экстаз? Дело здесь, конечно, не в психомоторике, а в этике. Чей «мастер-класс» посещает Праченко, откуда он черпает вдохновение? Считает ли Оганесян, что умоисступленное творчество и отражение «правды жизни» выше моральных законов? Что нет границ, которые обуянный страстью писатель не мог бы нарушить в поисках аутентичности? Парадоксально: начав с антитезы вымысла и действительности, Оганесян приводит своего героя к не менее, если не более серьезной антитезе творческого успеха и совести. Но, в отличие от первоначального, конфликт с совестью завершается в душе героя легко и безболезненно: он просто выбрасывает визитную карточку следователя, оставляя за собой «эксклюзивное право» на общение с разыскиваемым милицией Домовым.

Мне могут возразить, что Оганесян, сажая Праченко на цепь в логове Домового, недвусмысленно показывает зрителю, что он-то, режиссер, не в пример герою, понимает и не скрывает, чем во всех смыслах грозит человеку заигрывание с темными силами. Но и этот эпизод можно толковать двояко: с одной стороны, как предупреждение, а с другой – как апофеоз подстегиваемого демонами творчества, как метафору творческой одержимости, наконец, как самый тесный из всех возможных, до содранной кожи, контакт с «правдой жизни», впечатления от которого даже in extremis не перестают записываться, как самое ценное, на «флэшку», увенчанную египетским крестом, символизирующим жизнь. Триумфальная презентация нового бестселлера как бы подтверждает: в конце концов, было из-за чего муку принять, страдания не пропали даром и окупятся сторицей («если бестселлер, то 30 тысяч долларов»). Идея «правды жизни любой ценой», лишь временно потесненная ужасом сидения на цепи, возвращается во всем блеске, в свете софитов, в лучах телевизионной славы.

Перемены в личной жизни героя также небесспорны. Финальная сцена (он, она и ребенок) должна внушать зрителю, что у «побывавшего за скобками» преображенного Антона Праченко отныне найдется и место, и время для двух самых близких людей. Однако многое в этой метаморфозе, по-моему, остается под вопросом. Ведь еще совсем недавно преображающийся Антон Праченко, опьяненный алкоголем и «правдой жизни», силой опрокидывал навзничь свою любимую женщину; это он давал выход внезапно вспыхнувшей страсти и инстинктам «настоящего мужчины», избивая незадачливого ухажера; и он же вел свою ни о чем не подозревающую подругу на концерт, спрятав пистолет в коробке с несуществующим подарком. Можно закрыть на это глаза и сказать себе, что все эксцессы перерождения героя остались в прошлом, как и его кошмарный проводник по реальному миру – Домовой. И все же мне не кажется убедительной логическая цепочка: от потребительства в человеческих отношениях – через «суровую мужскую игру» со свойственными ей неприглядными крайностями – к обретению семейного счастья. Что если несколько лет спустя герой по какой-то причине вновь заскучает, затомится, ощутит нехватку впечатлений «из-за скобок»? Не ждать ли тогда рецидивов в той или иной форме? Да и вообще – закончилась ли эта история для самого Антона Праченко и для тех, кого он помимо их воли втянул в нее? О чем у Оганесяна думает Домовой, который, избежав гибели, теперь кормит птиц, издали поглядывая на своего недавнего «ученика» с семейством?

Хотелось бы также высказать несколько дополнительных пожеланий.

КАРЕНУ ОГАНЕСЯНУ (способному, на мой взгляд, режиссеру): поменьше повторов и самоповторов.

1. Сидящий на цепи писатель и его мучитель, ждущий финала книги, – это, конечно, подсмотрено в «Мизери» по Стивену Кингу.

2. Главарь мафии (Армен Джигарханян), щеголяющий в белом костюме и белой же шляпе и потчующий своих подручных («тебе это полезно») изысканными блюдами неведомой кухни, – надо полагать, дань уважения Френсису Ф. Копполе (см., в частности, «Крестного отца, часть II»).

3. Издательство – не единственное место, в котором или вокруг которого могут разыгрываться жизненные драмы. Андрей Соколов и Нелли Уварова в «Я остаюсь», Константин Хабенский и Александр Адабашьян в «Домовом»… Надеюсь, на этом «норма по издательствам» (что бы за ней ни стояло) Оганесяном выполнена.

4. Дождь, заливший первую половину «Домового», начиная с зеркально-стального дирижабля «Централ Партнершип», косвенно напоминает показанную в «Я остаюсь» шуршащую, хрустящую, потрескивающую камушками меловую пустыню Коматозья. В обоих случаях – с ливнем и с пустыней – экранное пространство становится как бы «шершавее», правдоподобнее. Но еще один-два таких хода – и можно будет говорить о режиссерском штампе.

КОНСТАНТИНУ ХАБЕНСКОМУ: найти новое амплуа, кроме «городского-холостяка-профессионала-на-которого-свалились-проблемы» (Колчак не в счет – по причине штучности такого исторического материала).

ЧИТАТЕЛЮ, ЕЩЕ НЕ ВИДЕВШЕМУ «ДОМОВОГО»: посмотрите и, если угодно, сравните свои впечатления с моими.